Лето. Восход Солнца в Гурзуфе

ПИСЬМА ИЗ КРЫМА. ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ.

Крым в Париже - Париж в Крыму (К 145-летию завершения Крымской войны.)

“Опасный полуостров”. (Крым в Париже)

Дорогой друг.

Я по-прежнему живу в Ялте. Здесь по зимним меркам тепло, в то время как в России, слышал, холода. Зиме в этом году так, по-видимому, и не удастся прорваться через Южную горную гряду. Это удивительная картина, с которой я сталкивался не раз, путешествуя зимой от Москвы до Ялты, когда снегом завалено, казалось бы, все пространство огромной равнины, от самой Москвы (слышал, и Сочи не избежали этой зимой снежного плена) до Симферополя и даже дальше, до самого Ангарского перевала, где в снежных заносах вязнут машины. Но стоит перевалить Перевал, и ты попадаешь в совсем иной мир, в котором, как будто никогда не слышали ни о зиме, ни о снеге. Кажется, случись однажды, этот мир погибнет в результате природного катаклизма, под тяжестью накопившихся проблем или просто от людской глупости, здесь, на Южном берегу, ничего не изменится. Все также волны в любовной истоме будут тереться о берег, также вставать и садиться солнце, также ласкать глаз пейзаж. И если о гибели мира узнают здесь когда-нибудь, с опозданием, то только по косвенным признакам: прервется теле и радио вещание, отключится свет, прекратится подача газа и тепла, истощится запас топлива (что, впрочем, случается и сейчас, хотя и не в таких апокалиптических масштабах, и то один, то другой район, включая центр, на время погружаются в непроглядную темень; что же до горячей воды, то местные жители, кажется, вполне привыкли обходиться без нее, моясь круглогодично в море с немалой пользой для здоровья. Благодаря богу и мягкому климату, средняя дневная температура здесь приближается к + 10, поэтому если в квартире на два-три градуса теплее, то это уже вполне сносно.). А потому человечество имеет шанс спастись, выжить, уйдя отсюда в горы, освоив однажды обжитые пещеры, как уже было в истории на заре христианства. И дать начало новой ветви человечества, новой, более чистой, расе, свободной от первородного греха братоубийства…

Эта ощущение снежного заточения отбивает всякую охоту к перемене мест, к выезду за пределы Большой Ялты, навевая воспоминания о Париже, о моем первом приезде в этот несравненный город, когда, прорвавшись через заснеженную Германию с пробками на дорогах из-за снежных заносов, растянувшихся на десятки километров, исколесив на автобусе еще три или четыре страны, я, наконец, добрался до Парижа. Была середина февраля и в Париже было немного сыро, но уже достаточно тепло, так что можно было шататься по городу на вполне демисезонный манер, не боясь замерзнуть. Но что меня особенно удивило и поразило, так это деревья в цвету на авеню Анри Мартена. Впрочем, здесь, на Южном берегу, миндаль расцвел еще в начале февраля, а вечнозеленых растений здесь столько, что смена времен года ощутима более по смене запахов, нежели цветов. Но нет картины более трогательной, памятной из детства, чем легкий утренний снег на макушках пальм, самых морозоустойчивых из всех, Trachycarpus Fortunei, уроженцев далекого Китая. Хочется подойти, прижаться к мохнатому стволу, защитить их теплом своего тела. Впрочем, как ты понял, в этом году до этого так и не дошло…

С тех пор я полюбил Париж и всегда вспоминаю о нем с особенно теплым чувством. Я изучил его почти досконально, живя там, и подолгу по много часов гуляя или точнее, слоняясь, по его таким уютным мощеным улицам, бульварам и авеню. Я обитал там во многих местах - и неподалеку от всемирно-известного бульвара Клишўи, и в Трокадерўо, совсем рядом с Эйфелевой башней, и на авеню Республики, в угловом здании под No 1, выходящем прямо на “Дом радио”, неподалеку от Лебяжьего острова с его копией статуи Свободы, вместо которой в то время возвышалась некая деревянная конструкция с табличкой, пояснявшей, что Свобода временно отбыла погостить в Токио.

Прогуливаясь по Парижу, я обнаруживал то там, то здесь места, которые напоминали мне о Крыме. Бульвар Себастопўоль, рю Кримўе, площадь Альмўа, рю Малакўофф. Впрочем, ты, может, и сам бывал в Париже и знаешь, что, тем не менее, все дороги здесь сходятся в Этуали, круглой площади в самом сердце города с Триумфальной Аркой посреди, на каменных скрижалях которых высечена летопись всех войн последних веков, которые вела Франция, удачных, и неудачных. И как стрела с востока на запад насквозь пронзают эту Арку Елисейские поля (элизиум – рай, место, куда по легенде выселяются души воинов и праведников) выходя из нее уже как авеню Великой Армии, которая упирается на западе в еще более грандиозную и величественную Большую Арку Дефанса, пристанище щикарных офисов, так что две арки по замыслу должны были образовывать нечто вроде анфилады. Мое сердце переполняла гордость - даже французы, эти закоснелые шовинисты, помнят, как и я, и бережно хранят память о Крыме. Вот и площадь Альма с одноименным мостом (хотя больше мне нравился другой мост неподалеку, пышный и величественный: мост имени российского Императора Александра III). Тогда, часто пересекая ее, я как-то не думал о связи ее названия с Крымом. С чем она прочно ассоциируется в жизни парижан и приезжих - это даже не памятник в честь франко-американской дружбы, а с тем, что здесь, внизу, в тоннеле, у тринадцатой опоры, погибла принцесса Диана. Признаюсь, меня всегда удивляло, чем эта дородная, с лицом фермерши и фигурой толкательницы ядра, английская аристократка снискала не только внимание модельных агентств, но и любовь масс. Но это и есть “публичность”, я тебе скажу, что выволакивает человека на арену жизни, сорвав с него последние одеяния, лишенного последнего укрытия, под миллионы глаз, невидящих и ненавидящих, оставляющих на коже и в душах сальные пятна и дыры, под свет юпитеров и объективы кино и фотокамер, снимающих со всего, что попадает в их объектив, неощутимую защитную оболочку, слой за слоем, атом за атомом, как универсальная кафкианская машина для приведения в исполнение приговоров, пока, наконец, не обнажается самое его сердце. И тогда последним актом этой драмы следует прилюдная смерть, сильно смахивающая на публичную казнь, под одобрительный вой и стенанья толпы…. И все же мне жаль Леди Ди, не принадлежавшую себе ни в жизни, ни в смерти, ставшую орудием каких-то неведомых и неподвластных даже царственным фамилиям сил, вознесших и одновременно разрушивших ее…

А еще я любил шляться по теплому бульвару Себастополь, заглядывая в окна магазинов и многочисленных здесь парикмахерских афропричесок. Иногда я ходил по тихой рю Малакофф, разве единственно что своей тенистостью и безлюдностью напоминавшей Малахов курган, вливающейся прямо в проспект Великой Армии в районе порта Малло, или по авеню Мак-Магона (по имени французского президента периода III Республики), как и большинству других, что лучами расходятся от Этуали, идущему, если присмотреться к карте, параллельно рю Малакофф. Время от времени забредал на неширокую, идущую в гору и кривоватую рю Криме, где в глубине двора притаилась русская церковь Св. Сергия. Здесь еще жили воспоминания о первой русской эмиграции, что отличало ее от другой русской церкви на рю Дарўю, куда собирались все: и русские, и украинцы, и белорусы, и французы и все прочие, кто имел хоть маломальское отношение к России и “последней волне” русской эмиграции, и менее всего к Православной Церкви. Признаюсь, что даже не сразу разобрался, в чем причина такой трогательной любви парижан к весьма неблизкому Крымскому полуострову. Пока однажды до меня не дошло, откуда взялись эти названия: они - отголосок Крымской войны, которая многое изменила в самооценке России и в ее отношениях с Западом.

На самом деле Крымская война только называется Крымской, географически же велась она по всему периметру российских границ: на Дунае, на Белом и Баренцевом морях, на Балтике, на Кавказе, и даже на Дальнем Востоке (Камчатке). На Западе же она больше известна под именем “Восточной”. Что же до Крыма, то на него пришлись наиболее ожесточенные бои, в которых как бы проверялось, насколько русские смогли за немногим более полувека закрепиться на полуострове. И именно здесь, в Крыму, решалась судьба этой войны. По сути же своей она была глобальным, вторым в 19 веке серьезным столкновением России с Западным миром, в лице коалиции, в состав коей входила помимо Англии, и Франции ещё Турция и даже крохотная Сардиния. Вторым после наполеоновского похода на Восток. То была новая битва народов, в которой Запад в очередной раз выступил единым фронтом против России, новое нашествие “двунадесяти языков”, что с завидной периодичностью накатываются на Русь (Ливонский орден в 15, поляки в 17 веке, шведы в 18, французы почти ровно столетие спустя, немцы дважды в 20 веке), прелюдия и репетиция грядущих, куда более ожесточенных и кровопролитных, битв. Для французов же она была еще и вдобавок возможностью отплатить восточному соседу за неудачу Наполеона. Вот почему они так любят поминать о “своей” победе в той войне.

В запасниках местной библиотеки обнаружил бог весть как сохранившееся собрание сочинений Маркса-Энгельса. Ты, быть может, еще помнишь эти увесистые, цвета несбывшейся надежды, фолианты, которые ты, возможно, пытался в свое время осилить. А, в общем-то, классиков надо читать и перечитывать заново. По крайней мере, в той части, которая касалась Крымской (Восточной) войны, я сделал это с превеликим интересом. Надо отдать должное этим двум завзятым руссофобам (слово, употребляемое и ими самими, правда, не по отношению к себе), внимательно наблюдавшими за разворачивающимся сражением из уютных пабов и библиотек Лондона и Манчестера, и подававших союзникам советы (иногда весьма толковые), как вернее замочить эту “дикую”, “варварскую” страну с “деспотическим” режимом. В плане обстоятельности и респектабельности их научного анализа, они дали бы фору многим нынешним, из под пера которых выходит разве что скрежет зубовный. Однако эти оценки и рекомендации из-за неразвитости средств связи и отсутствия электронных СМИ едва ли могли быть услышанными кем-либо из противоборствующих сторон, а если и были услышанными, то едва ли возымели какие-либо последствия.

Но даже и их весьма неповерхностный ум не мог вместить многого. “Непостижимая война”, как охарактеризовал ее Маркс. Куда уж постижимей! И если для Франции Восточная кампания и в самом деле была больше возможностью отыграться за неудачу Наполеона, то намерения Англии, выступившей заводилой в сколачивании антироссийской коалиции, шли куда дальше: не только сдержать наступательное движение русских на юг, но и вытеснить Россию из Крыма и с Кавказа, отрезать ей выходы к морям, в первую очередь, Черному, закрепиться на побережье и, при благоприятных условиях, повести наступление вглубь страны с тем, чтобы по возможности покончить навсегда с этим непонятным северным гигантом. Уже и в те времена при упоминании о Восточном вопросе начинала потягиваться и проделывать определенные телодвижения Америка, словно предвидя, что через полтора столетия ее будет тесно в пеленках “доктрины Монро”. В целом же, если разобраться, с тех пор мало что переменилось. Не так много нового под луной. Tamen usque recurrent, все возвращается на круги своя, несмотря на все смены режимов, политических декораций и действующих лиц.

А потому все еще актуальны многие оценки Энгельса, взявшего на себя роль эксперта в Восточном вопросе, равно как и Маркса, этих наблюдательных свидетелей века, сделанных по поводу той войны. Надо отдать должное их проницательности. Их характеристике Кавказа и Закавказья как “самого слабого места России” (Энгельс, т. 11, с. 620), и их неоднократным сетованиям по поводу общей “бездарности” обеих сторон в ведении войны, и их соображениям по поводу колебаний и нерешительности Австрии и Пруссии в вопросе вступления в войну на той или иной стороне, и их пунктуальному воссозданию общей картины сражений, и их рассмотрению сильных и слабых сторон воюющих армий. Так, из недостатков в действиях русских, они отмечают и общий “беспорядок”, возникающий вследствие “общеизвестного плохого управления всеми звеньями русского военного ведомства, особенно интендантством”, и “громадную коррупцию”, которой пронизаны все звенья государственного аппарата в России, как гражданского, так и военного (Энгельс, т. 11. С. 478) и “подражательность” русских в большинстве вопросов; плохую готовность русских войск к индивидуальным действиям, к борьбе “небольшими отрядами”, к отклонениям от заранее установленных тактических схем боя (“мания заранее предписывать правила для всех возможных случаев” (Там же, с. 479), привычку “обрушивать тяжелую массу на неприятеля”, и “неповоротливость” русских войск, и “ненадежность” казаков, равно как и прочих разного рода башибузуков во всех армиях, и союзников (“Грузия – русская Польша на Кавказе (Маркс. Т. 11. С 639)); но в то же время, отмечают необыкновенную стойкость и непревзойденную храбрость русского солдата (“пассивное мужество”), его способность сражаться до последнего и если и отступать, то только оставляя за собой руины. Отмечает Энгельс и значительную роль, какую играли в русской армии иностранцы (главным образом, пруссаки, или “остзейские немцы” из прибалтийских губерний, среди которых наиболее прославился возведением своих фортификационных сооружений в Севастополе военный инженер Тотлебен).

Войска союзников высадились в районе Евпатории 2 сентября 1854 г. и первое большое сражение между их численно превосходящим войском и русскими частями под началом Меншикова как раз и произошли на правом берегу реки Альма (что в переводе с крымскотатарского означает “Яблоневая”, вероятно, из-за обилия яблоневых садов по ее берегам). И успех русской вылазки на Балаклаву, “операционную базу” англичан, и неудача их под Инкерманом, и последующая 349-дневнаяч оборона Севастополя, завершившаяся, после многочисленных бомбардировок и неудачных штурмов (последним был тот, в котором отличилась дивизия Мак-Магона), оставлением русскими Малахова кургана – ключа к обороне Южной стороны Севастополя. 250 тысяч – таковы общие потери союзников только в борьбе за Севастополь, и как памятка о войне до сих пор сохраняются могилы той поры: английские могилы, французские могилы, турецкие могилы. И, конечно же, русские. Из деталей, особенно врезавшихся в память во время последнего посещения Малахова кургана: тутовые деревья, оставляющие кругом себя лилово-черные, как запекшаяся кровь, кровоподтеки, и памятник (общий! – неизбывная русская “каратаевщина” ) “воинам русским и французским, павшем на Малаховом кургане при защите и нападении 27 августа 1855”. И ныне на местах стоянок войск обнаруживают предметы, оставленные солдатами воюющих сторон (так, недавно на месте размещения французских войск обнаружили значительное количество пустых бутылок из-под шампанского; факт, возможно, способный несколько поколебать рассуждения Энгельса на тему плохого снабжения французской армии).

И все же изо всех виденных мной городов, больше всего потряс меня, наверное, Севастополь (“достойный поклонения город”, как переводится название, данное этому месту на греческий манер Екатериной Великой), в который я попал уже когда въезд туда был свободным. Этот город, определенно, едва ли имеет аналоги в мире. Поскольку он построен по единому плану, продуманному до последних мелочей. Все, все здесь подчинено единой цели и, кажется, нет ничего лишнего: здесь каждый дом, каждый холм, даже каждый куст задуман с тем, чтобы в нужный момент стать крепостью, ощетиниться смертельным огнем, так, чтобы каждая его пядь в любой момент могла стать последним пристанищем для врага.И как таковой он совсем не похож на Дефанс (переводимый с французского как Оборона), западный пригород Парижа, которому тоже выпало в своей истории встретить осаду – пруссаков (парадоксальным образом, они в каком то смысле сквитались за русских, за разоренный войной Крым, за разрушенный Севастополь) - лет через пятнадцать после окончания Крымской войны. Да, Дефанс тоже выстроен по единому плану, суперновый и модерновый, но какой-то стерильный, где, кажется, жить могут только машины или автоматы, а не люди, где, кажется, все искусственно: и трава, и деревья, и животные. Современный облик Дефанса – результат строительной mania grandiosa эры Миттерана – наряду с грандиозной национальной библиотекой (она мне особенно запомнилась из-за куска леса, который словно оказался в западне, окруженный со всей сторон каре построек), от посещения которой почему-то создается впечатление, что нужные тебе книги как назло читает кто-то другой, или “народной” оперы на месте известной Бастилии, в которую народ отчего-то не валит валом… И как-то неуместно, нелепо смотрелись на фоне Севастополя, этого города-крепости, города-форта, города-бастиона, города-цитадели какие-то жалкие рынки и ларьки, выглядящие как случайно забредшая в расположение военных частей маркитантка…

А, в общем и целом, можно прийти к выводу, Крымская война завершилась почти что вничью. Потеряв Южную сторону Севастополя, Евпаторию, Керчь, Кинбурн, русские под конец отквитались, взяв на Кавказе Карс, несмотря на все усилия его спасти милого сердцу обоих руссофобов “хитрого старого хорвата” на турецкой службе Омер-паши (вообще, что всегда умиляет во всей этой истории, это то, что руссофобия в Восточном вопросе, что тогда, что сейчас, почти наверняка приобретает форму туркофилии, даже при признании всей “лени, фатализма и тупости” (Энгельс) объекта этой любви. Любви, перерастающей местами в неприкрытую симпатию к делу “воинов пророка”). Попутно говоря, турецкая армия была, наверное, наиболее разношерстной и наименее боеспособной - не случайно союзники задействовали ее большей частью для рубки дров и подноски снарядов - в той войне: тут и арнауты (албанцы) и босняки, и болгары, и сербы, и сирийцы, и тунисцы, и египтяне, и курды, и все прочие представители входивших в Оттоманскую империю народов, еще тогда отличавшиеся высокой степенью “пассионарности”). Впрочем, можно заключить: вывод Маркса и Энгельса, что войну против России “можно вести только в европейском масштабе” (т. 11, с. 326), (а от себя введем поправку: “в мировом”) сегодня почти столь же верен, как и тогда. Как и характеристика Крыма как “опасного полуострова”. Опасного, конечно, в первую очередь для тех, кто привык ходить в чужой монастырь со своим уставом, кто за деревьями не видит леса и т. п.

Мы наш, мы новый Крым...

Тогда, по условиям Парижского мира, от 18(30) марта 1856 года, поставившего точку в Крымской (Восточной) войне, Россия сохранила за собой Крым, вернув в обмен на Карс разрушенный до основания Севастополь, надолго ставший захолустным городом Ялтинского уезда, потеряла право иметь на Черном море военно-морские арсеналы и военный флот, уступила устье Дуная и часть южной Бесарабии, была вынуждена отказаться от протектората над Дунайскими княжествами, покровительства над христианскими подданными в Турции и согласилась на нейтрализацию Черного моря. И лишь через 15 лет, по условиям Лондонской конференции, она вернула себе право иметь военный флот в Черном море и смогла поднять из руин Севастополь…

Но вот тебе мой рассказ о том, как почти тех же разрушительных результатов можно достичь без войны, в мирное время, причем руководствуясь вполне благими с виду намерениями.

В январе сего года здесь отмечали десятилетие крымского референдума, ставшего отправной точкой в “сверхновой” истории крымской автономии. Были торжественные заседания, на которых произносилось множество речей, все больше торжественных, выпито превеликое количество “за дальнейшее процветание”. Что ни говори, десять лет - вполне достаточный срок, чтобы подвести итоги пройденного пути. Для человека 10 лет - это уже конец детства, наступление отрочества. И это относится не только к Крыму, но и ко всей нашей демократии, из которых Крым, быть может, лишь один, хотя и весьма яркий пример. Поэтому вновь возвращаюсь к некоторым ранее затронутым темам.

Не открою Америки, если скажу, что энтузиазм по поводу достижений крымской автономии в последнее время несколько поубавился. Все чаще слышны скептические голоса. И доведись сегодня крымчанам отвечать на тот витиевато сформулированный вопрос: “Поддерживаете ли вы идею восстановления Крымской Автономной Советской Социалистической Республики как субъекта Союза СССР и участника союзного договора” (извечная хитрость большинства устроителей подобных политических мероприятий: вмещать в один вопрос несколько), то еще неизвестно, каков был бы процент высказавшихся “за”. Но тогда практически все (93.26%) от принявших участие в голосовании, соединились в едином порыве, хотя, наверное, каждый в этом вопросе читал свое. Кто-то голосовал за Крым советский, кто-то - за социализм, кое–кто - за повышения ранга полуострова от области до автономии, кто-то - за республику, кто-то - за Советский Союз, и Крым как участника нового союзного договора, но все же - в большинстве своем, подзуживаемые речистыми ораторами - за домик на Южном Берегу, у “самого синего” моря.

Однако референдум, как уже достоверно доказано и подтверждено, зачатый в стенах крымского обкома, выношенный его идеологическим отделом, привел к появлению на свет ребенка (аккурат через девять месяцев, в сентябре того же года) первым криком которого была Декларация о суверенитете полуострова. А поскольку спор о “правах отцовства” крымской автономии все еще не утих, это свидетельствует, что ребенка рано пока сдавать в детдом, даже при всем том, что мать (СССР) не перенесла множественных родов. Каковы бы не были изначальные интенции “отцов” крымского референдума, они явно вступили в соприкосновение с реальной жизнью и что от них осталось, в конечном счете, вот и весь разговор. А идея, если отстранится от словесной шелухи, сопровождающей обычно подобные мероприятия, была проще простого: пользуясь всеобщей сумятицей, неразберихой и смятением умов, рвануть под шумок одеяло на себя.

При этом крымчане всерьез надеялись, что поскольку задел, созданный предыдущими эпохами (мрачное наследие царизма и тоталитаризма) не так уж мал, то у них есть все основания жить лучше остальных. Однако получилось нечто весьма непредвиденное с точки зрения обыденного сознания (но вполне согласующееся с космическим законом возмездия).

Вот она, извечная проблема республиканских правлений: где найти республиканцев, ведь не завозить же их, в самом деле. Превратить же имеющееся в наличие население в народ - это требует ума и терпения. Куда им до Моисея, который с помощью отточенных политтехнологических приемов и трюков, не без участия неких потусторонних сил, из разношерстной толпы египетских рабов сумел создать единый народ, ставших грозой и ужасом для “автохтонных” жителей по обе стороны Иордана. Правда, на это ему понадобилось целых сорок лет. А эти норовят как побыстрей да попроще. Потому и жалуются: народ плох, пришлите другой. Увы, нынешние творцы Конституций напоминают все больше стариков Хоттабычей, которые, как известно, смог смастерить самолет из куска мрамора. Только вот летать этот самолет, увы, не мог. Другими словами, пытаются копировать нечто, не понимая принципа его устройства. Ведь писаная конституция по сути есть лишь оболочка для уже сложившейся конституции, внутреннего устройства, как одежда соответствует линиям и пропорциям тела. И смешно для великана шить одежду по меркам коротышки, равно как и наоборот. Или примерять на себя одежду с чужого плеча. В этом случае любая страна, любой политический организм обладает своей внутренней особенной, только ему присущей, конституцией.

Как говорят, первая Крымская Конституция от 6 мая 1992 года была списана со Швейцарской. Интенции местных “отцов-основателей” понятны: сделать Крым второй Швейцарией, невзирая на разницу условий. Конституция Швейцарии - итог, а, может, и промежуточный этап в развитии самой старой из доныне здравствующих демократий. Как-то тут я заглянул в справочник “Кто есть кто в Крыму”. Бог ты мой, куда уместней было бы назвать его, “Кто есть откуда в Крыму”. Здесь можно найти уроженцев всех краев и стран: и Румынии, и даже далекого Китая. Вот и крымские татары, если не считать стариков, родились и выросли, получили образование вне пределов Крыма. А впрочем, смутные времена во все века служили отличной питательной почвой для разного рода homines novi, кондотьеров, выскочек, “флибустьеров и авантюристов”. И вот у этой разношерстной публики, включающей представителей сотни разных национальностей, вдруг возникла идея, будто бы они – швейцарцы, и устроить что-то наподобие Швейцарии у себя, в Крыму. Скорее всего, их особенно впечатлила идея устроить здесь банки и жить, получая дивиденды. Кстати, со Швейцарией, этой самой старой из всех доныне существующих демократий, также не все так просто. Эти горцы (своего рода европейские чеченцы), веками стоявшие на пути у многих европейских правителей и сохранившие свою самобытность благодаря, главным образом, труднопроходимости территории, республиканцы и федералисты по своему духу и истории, много веков промышлявшие наемничеством при дворах едва ли не всех европейских монархов и в итоге отказавшиеся то ли под воздействием проповедей Цвингли, то ли в результате общей усталости, от этой порочной практики, способной привести нацию к самоистреблению, предпочтя нечто кажущееся более практичным: банки, за которые они готовы сражаться яростней, чем за иные престолы. Но с этими банками, я тебе скажу, тоже непростая история. Впрочем, ты и сам уже мог в этом убедиться: они гораздо лучше работают на “прием”, нежели на “выдачу”. Но это и не странно: ведь они - основной источник благосостояния швейцарцев. Представь, что было, если все банки вдруг начали выполнять все свои обязательства, к какому невообразимому хаосу это бы привело! Ну, а уж любовь крымчан, украинцев и россиян к швейцарским банкам общеизвестна, вот только все ли охотно делятся информацией, как им удалось выудить оттуда свои в неведомо каких волшебных прачечных отстиранные денежки?

В конечном счете, если уж на то пошло, конституция писаная есть лишь выражение уже сложившегося политического организма, а не декларация о намерениях. Не зря англичане, эти гении политической интриги, время от времени подрабатывающие уроками демократии, так до сих пор не разродились писаной конституцией. Впрочем, попутно, отметим, что и английская конституция, хоть и существующая в неписаной форме, вовсе не так уж надежна. Не кто иной, как Маркс еще в те времена называл ее “лишь стародавним, пережившим себя, устаревшим компромиссом…” (Т. 11, с. 99).Уж им то, как никому другим может быть известно, к каким последствиям это способно привести. А потому на данный момент демократия удалась более или менее, как кажется, только в одной стране мира: США. Ну, может, еще в тех же Швейцарии, Англии или Нидерландах. Помнится, депутаты французских Генеральных Штатов, приняв Декларацию прав человека и гражданина, намеревались собраться еще раз, дабы утвердить нечто в том же роде по поводу обязанностей. Но, как видно, забыли или текучка заела. С тех пор так и повелось: все копируют вслед за ними в том же духе: провозглашают самые прекраснодушные идеи на тему свободы и т. п. И забывают указать пределы и границы, в которых они могут осуществляться. Или вот еще пример. Насколько помню, конституция Веймарской республики едва ли не открывалась словами: “Собственность обязывает”. Но и это, как ты знаешь, никого ни от чего не гарантировало. А уж все будущие вполне можно было бы открывать словами Прудона: “Собственность - это кража”.

Потому лучшее, что до сих пор удавалось сделать творцам конституций на постсоветском пространстве, это сделать ее “под себя”. Нынче, через десять лет политических блужданий и экономических экспериментов, “земли обетованной” и в помине не видно, а крымчане живут едва ли не хуже большинства других регионов Украины. Сама же Украина, если верить статистическим данным о среднемесячной зарплате, отстает и от Казахстана, и от России, и от Белоруссии. По уровню жизни же она, как считается, находится на 98 месте в мире, а по уровню здравоохранения - аж на 111. Однако всегда и во всем можно найти основания для гордости, и здесь, на Украине, каковыми может стать (это данные не мои, но местной прессы), что страна, по данным опросов, например, первенствует в мире (!) по степени сексуальной “задоволенности” (удовлетворенности) населения, опережая даже такие искони сексуально продвинутые державы, как Бразилия и Аргентина. Или, что, согласно другой статистике, Украина входит в тройку наиболее коррумпированных стран мира, следуя непосредственно за Нигерией и Колумбией. Мы не беремся здесь устанавливать связи между уровнем промышленного развития, коррупции и сексуальной удовлетворенностью, хотя даже из беглого анализа ясно, что она не такая прямолинейная, как кажется на первый взгляд, особенно если учесть, что такие экономически процветающие и разные по уровню коррупции страны, как Германия и Италия в сексуальном табеле о рангах плетутся где-то в конце (наверное, в этом причина, почему украинские женщины пользуются повышенным спросом в иноземных борделях).

Однако от былого романтизма, мечте о некоем райском “острове Крым”, образе, ставшем расхожим с легкой руки одного бойкого литератора, чем-то наподобие современного Тайваня или Гонконга, по-видимому, не суждено сбыться. Как и идее, “наш, новый Крым построить”, как записал ее в своем блокноте один из депутатов первого Верховного Совета Крыма десять лет тому. Увы, что хорошо получается у строителей “новых миров”, так это первая часть программы: “до основанья”, в этом плане они могут соперничать с английской или французской артиллерией времен Крымской войны, когда же дело доходит до “а затем”…Где-то, по-моему, у древних греков, существовало такое выражение: “саманный домик” как синоним чего-то призрачного и ненадежного. Так вот, большинство политических “новоделов”, что сложились на территории бывшего СССР как раз и напоминают такие саманные домики. Конечно, в них до поры до времени можно относительно комфортабельно существовать, но вот вопрос: перенесут ли они ураган, наводнение, извержение вулкана?

Так чем же войдет это десятилетие в историю Крыма – как время нескончаемых ожиданий лучшей жизни, перемежающейся конституционной лихорадки (ее теперь вполне заслуженно можно назвать “крымской”) временами “багровщины”, “мешковщины”, “грачевщины”, между которыми лежали периоды безвременья и безраздельного хозяйничанья “крыминалитета”, правительственной чехардой (последний, недавно отставленный Совет министров, по всей видимости, войдет в историю как правительство “писающих мальчиков”, сумевших, на диво простодушным брюссельцам, превзойти в этом требующем немалой сноровки искусстве самого легендарного мальчика Писа), когда за десять лет уже сменилось, по минимальным подсчетам, десять правительств.

Париж в Крыму?

И все же я из Крыма вновь мысленно переношусь в Париж. Вот если бы можно было соединить благодатный крымский климат и роскошную крымскую природу с уютом и обустроенностью парижской жизни. Если бы в ландшафт Большой Ялты с ее нисходящими к морю террасами, дворцами и парками можно бы было вписать парижские кафе с кардинальскими шапочками навесов, магазины и рестораны с их уровнем сервиса. Кстати, проблема сервиса для Крыма - наболевшая. Уже расхожим стало упоминание о “крымском хамстве”, очевидном наследнике “крымского ханства”. Да, в Париже любой гарсон имеет осанку и достоинство как минимум министра без портфеля. Ты бы видел, с каким внутренним самоуважением они подают карту, как деловито, со знанием дела советуют в вопросе выбора вин и блюд, как если бы речь шла как минимум о начале предвыборной кампании или военных действий. Здесь же, в Крыму, все еще жива советская традиция обслуживания в худшем ее варианте, когда каждого потенциального клиента и покупателя воспринимают как заклятого врага или в лучшем случае объект для вытягивания денег. А главными и наиболее общедоступными из развлечений - лузганье семечек и танцы под гармонь на набережной. Или бесплатный аттракцион: “Наперегонки с волной” на той же набережной. Остальной мир стал чересчур разборчив в вопросах сервиса, и просто за здорово живешь никто не поедет за тысячу километров любоваться чудными видами. Нужна местная специфика, так сказать, национальный колорит, причем не только в вопросах кухни. Жевать же бигмак, в конце концов, можно и в Париже, и в Москве, и в Ялте (а здесь, вслед за Симферополем, недавно открыли свой Макдональдс; это нетрудно определить невооруженным глазом по появлению характерного мусора на улицах и пляжах) и он всюду будет одинаков на вкус.

Самое большое открытие, которое я сделал на Западе, состояло в том, что коммунизм здесь если еще и не построен, то уже “близ, при дверях”. Поясню. Просто, тебя слишком долго водили за нос идеей строительства коммунизма, “постоянного удовлетворения постоянно растущих потребностей” и проч. белибердой. А на самом деле смысл всего эксперимента состоял в выращивании “нового человека” как обитателя “нового общества”. Т. е. такого, кто смог бы жить в этом новом обществе. Но в этом как раз и вышла промашка. Видно, материал, из которого его лепили, оказался чересчур неподатлив. На Западе же все совсем по-другому. Этот человек здесь уже почти что создан и сверкает всеми своими достоинствами, как только что сошедшая с конвейера машина. Он и впрямь совершенен, как машина. Он – идеальный автомат (не зря в Париже таким успехом пользуются уличные мимы, которые здесь повсюду, застывшие неподвижно в разных позах и начинающие кланяться, когда в шапку, как в щель автомата, бросят горсть монет). Только если в неодушевленный автомат сначала опускают монетку, а затем получают гамбургер или бутылку “Кока-колы”, то с этим автоматом – наоборот. В него вкладывают гамбургер, а взамен из него высыпаются монетки. Все его реакции почти столь же предсказуемы, как у животного или автомата. Он видит рекламу Макдональдса, и у него тут же просыпается желание зажевать Бигмак. Он видит на картинке самку, и у него возникает эрекция (еж ли нет – беги за Виагрой). Он смотрит по ящику выступление какого-нибудь известного мима и клоуна, и впадает в безудержное веселье. Он видит что-нибудь печальное и.… Впрочем, нет. На печаль, тоску, грусть и прочие “негативные” проявления здесь наложено строгое табу.

И только парижские русские выпадают из этой общей гармонии. Именно потому их так легко узнаваемы в этом Новом Вавилоне. По некоторой отрешенности от происходящего, по нескрываемому несовершенству. Они – чужие на этом пиршестве жизни. Как вот этот “крутой”, костерящий всех и вся на “всю елисеевскую” по своему “мобильнику” и наивно полагающий, что никто вокруг его не понимает– он, безусловно, русский. Или этот аккордеонист, наигрывающий грустные мелодии у столиков уличного кафе– он тоже русский. Или вот клошар – парижский бомж – все еще надеющийся отрыть в горе отходов золотой слиток – он тоже русский хотя бы в душе, пусть и по паспорту француз. Или эта стайка длинноногих красавиц, вывезенных на продажу, несколько ошарашенно разглядывающие сверкающие витрины – все они русские, будь они даже украинцы, белорусы, отечественные евреи или представители других наций. Все равно догадываются они о том, или нет.

В Париже меня первое время занимала мысль, как это горожане и “гости столицы” ухитряются совершать простое физиологическое действо, требующее безотлагательности, и так явно выдающее человеческое несовершенство, т. е., попросту, справляют малую нужду, особенно когда жалко 2-3 франков за пользование общественной уборной. В этом лощеном, выхолощенном городе, где все подъезды и подворотни закрыты на кодовые замки, парки многолюдны и даже машины паркуются так плотно, что между ними едва можно просунуть мизинец. Ответ, как это часто бывает, пришел подобно озарению свыше. Конечно, это Макдональдс. Вот универсальный выход для страждущего, мятущегося маленького человека, обуреваемого желанием провернуть свое маленькое дельце в большом городе. Где еще это можно проделать, притом с таким комфортом, вдобавок и пританцовывая у писсуара или поерзывая на стульчаке в такт музыке?!

Но и Париж не всегда был такой. Недавно в одном весьма солидном альманахе вычитал описание Парижа середины 19 века, аккурат времен Крымской войны. Грязь, потоки нечистот, выплескивающиеся на парижские улицы из малоприспособленных канализаций или прямо из окон, и все это устремляется в Сену. Но тогда нашелся выход. Фабриканты и парфюмеры скупили все это благовоние на корню в качестве непревзойденного сырья для своей промышленности. Так было положено начало широко известным ныне парфюмерным домам (признаюсь, я и сам любил захаживать в “Сефору”, сеть парижских парфюмерных магазинов, где можно было на халяву* до умопомрачения экспериментировать над собой с помощью самых разнообразных ароматов). В результате все остались довольны - парфюмеры получили неограниченное количество сырья с весьма стойким запахом, которое они, с помощью особых алхимических формул и заклинаний научились преобразовывать в то, что доставляет такую радость женщинам и влюбленным, а в конечном итоге – в золото, в деньги, город - очищение от экскрементов и пополнение бюджета, а модники и модницы по всему миру - неотразимые, удивительно стойкие, ароматы. Вот бы и Крыму проделать такое, наверное, все крымчане в одночасье решили все свои проблемы. Ведь помимо своего, родного мусора и всяких прочих отходов, им его в немереных количествах подкидывают приезжие, отчего по подсчетам на каждого жителя Крыма уже приходится порядка 20 тонн разнообразных отходов (эти данные были обнародованы еще до открытия Макдональдса).

*О, это сладкое, как халва, неземной музыкой звучащее равно как для русского, так и для украинского или белорусского уха слово: “халява”. Одна любовь к ней способна сплотить братские славянские народы в “единый, могучий”, неодолимый союз. Я провел некоторые филологические изыскания на тему его происхождения, но так и не пришел к окончательному выводу. С одной стороны, оно действительно может происходить от арабской “халвы”. Однако мне больше импонирует английское “high life”, высшее общество. Ну а по-украински “халява” - всего-навсего “голенище сапога”. Вспоминается строчка из текста все еще утверждаемого украинского гимна (и досюда докатилась волна гимнотворчества): “запануем …, братья”. Это желание стать паном, т. е. халявы, неистребимо в украинском народе, и, очевидно, является отголоском былой зависти к high life, какую вела польская шляхта. Вот и тот же Крым достался им фактически “на халяву”. Но всегда забывается, что, чтобы были паны, должны быть и холопы, причем в значительно превосходящих количествах, однако почему-то я не видел очереди желающих записаться в холопы. Проще говоря, начинается халява с лизания панских сапог, а заканчивается зачастую смазыванием тех же сапог панским салом. Увы, за все надо платить, а ничто, в конечном счете, не ценится так дешево и не обходится так дорого, как “халява”.

Кстати, в Ялте, в отличие от той же Москвы или Парижа, не надо долго искать известного заведения с двумя буквами. Они тут - повсеместно, и нос, подобно тому, как мобильник в большом городе моментально настраивается на станцию-оператора, всегда способен уловить запах ближайшего. Это я вовсе не к тому, что они не вполне чистые, а об их обилии. И при этом они практически все бесплатны. И я хочу воздать им хвалу, пропеть им оду, гимн, если угодно, чего до меня еще, уверен, не делал никто и никогда. О, ужасные и одновременно прекрасные полуосвещенные круглосуточные сортиры Южного Берега Крыма! В соответствие с современными веяниями, вы тоже могли бы называть себя как-нибудь иначе, попристойней, скажем, “храмами очищений” или “дворцами дефекаций” (а многие из них здесь действительно похожи на дворцы или на катакомбные церкви). Ведь одно из главных достижений последних десяти лет - это повышение статуса разного рода заведений. Школы стали колледжами, пединституты и техникумы - университетами, университеты - академиями, бывшие области - автономиями, автономии - республиками, республики - суверенными государствам. И только вы, вы одни сохранили в нашем мире неприкрытого чистогана свою “бездоганную” чистоту и бескорыстие, лишь вы остались стойки и неколебимы в своем желании оставаться тем, что вы есть, не требуя прикрас и вывесок. Да вам и не нужно никакой вывески, кроме общеизвестных двух букв, ибо любой, даже иностранец либо малограмотный или имбецил, по вполне определенным признакам легко догадается о вашем назначении. Здесь не нашлось своего местного доморощенного Чубайса (“деньги не пахнут”, как говаривал один римский сенатор, получавший доход от содержания платных сортиров), который стал бы обилечивать всех страждущих копеек этак за 20-30, использовав впоследствие полученный капитал в качестве стартовой площадки для своей карьеры. Да что там РАО ЕЭС, он взлетел бы отсюда куда выше. Он бы еще произвел тут “реструктуризацию”: брал деньги отдельно за вход и за выход, за пользование толчком и писсуаром…Но крымская земля, на свое счастье или беду, не родит чубайсов.

Однако, доложу я тебе, от перемены вывесок сущность не меняется. Скорее даже, наоборот, происходит деградация. Вот и хамсу, все еще вылавливаемую здесь, во все убывающих количествах, и которая для местных котов и кошек является немыслимым деликатесом, зато для пенсионеров наряду с тюлькой - основным источником поддержания жизни в их “белковых телах”, теперь гордо именуют “анчоусом”. Но это, по крайней мере, объяснимо с чисто утилитарной точки зрения - анчоус как- то сподручней продавать по цене старорежимной севрюги, чем какую то неблагозвучную заурядную хамсу. Но вот какой смысл других переименований - не могу взять в толк. Если бы громкие имена всех этих университетов, академий и т. п. как-то помогали зарабатывать на жизнь. А то вот на визитке какого-нибудь известного человека - наименования всех существующих и несуществующих академий, всех мыслимых и немыслимых ученых званий и степеней всех тайных и явных наук. А, оказывается, свои дипломы он приобрел где-нибудь в подземном переходе по сходной цене. И все это многословие можно уместить в одну фразу: “Подайте Христа ради на пропитание”.

Ведь вы тоже могли чуть подкраситься, подремонтировать фасад, поменять таблички и обернуться на современный лад меняльными лавками либо церквами. Но вы, вы одни, как стойкие оловянные солдатики, сохранили верность долгу, остались верны единожды данной присяге, некогда избранному предназначению: исцелять страждущих, облегчать страдания мятущихся, служить утешением заблудших, утолять нужды нуждающихся, давать приют ищущим, утолять любопытство любопытствующих, давать крышу равно мочащимся и мочащим. Помню, ставал сюда, под сень ваших неутомимо журчащих струй, и чистым доверчивым мальчиком, и трепетным юношей, и ныне - зрелым мужем. Вы - подлинные исповедальни человечества, куда человек несет самое свое сокровенное, где он отправляет подлинные таинства. И если однажды здесь, в Ялте, откажет канализация, местные жители и все, все, все придут сюда, в эти теплые, неопрятные, дурно пахнущие и давно нуждающиеся в модернизации заведения, и отдадут вам самое свое святое, потаенное, нутряное, а вы выплеснете все это без остатка в море. Но город, город будет спасен, его не постигнет судьба Парижа…. А потому, крымские сортиры, я преклоняюсь перед вами, я боготворю вас.

Впрочем, извини, я отвлекся.

Живя рядом с бульваром Клиши, я несколько раз пытался в весенний вечер прогуляться по этой самой злачной улице Парижа, до вертящей свои дьявольские жернова мельницы “Мулен Руж”, до самой пляс Пигаль. Но секса в Париже не нашел, наверное, потому, что не искал. Попадались на каждом шагу несколько странно звучащие и выглядящие “пип-шоу”, низкая входная плата в которые и завлекалы у входа, наводили на подозрение, что тут дело не вполне чисто и очевидно, за этой вывеской скрывается нечто весьма приземленное и пошлое, вроде самоудовлетворения (впоследствии Елена Ханга в своей передаче подтвердила эти опасения). И лишь однажды на моем пути встретилась настоящая парижская проститутка, словно сошедшая со страниц романов Золя или Мопассана, дабы устроить засаду на нечаянных путников вроде меня на перекрестье троп в Булоньском лесу, где я часто прогуливался по утрам, в надежде хотя бы краешком глаза взглянуть на Собчака, этого титана мысли, который, как я знал, также жил в это время в Париже, преподавая в Сорбонне, и совершал промнады в этих местах. Но вместо отца русской демократии я наткнулся на нее. “Мёсье, юн пти секс, па шер”: только потом до меня дошел смысл ее предложения. Правда, что эта похожая на известный персонаж русских сказок, немолодая женщина, сидевшая в засаде и высматривающая очередную жертву, перегородившая путь каким-то огромным пакетом - настоящая парижская проститутка до меня дошло уже несколько позже, после того, как я промчавшись несколько сот метров в испуге, осознал суть ее предложения. Эти обломки былых эпох, о которых можно было прочитать в романах Золя или Мопассана. Наверное, в пору своей молодости она обслуживала высший свет, парижский бомонд, министров и офицеров. А, может, даже самого Президента Республики. Таких, по справедливости, надо награждать почетными орденами и отправлять на заслуженный отдых, вместо того, чтобы посылать пугать людей. По крайней мере, такое отношение к женщине мне непонятно. Но она тоже чужая в этом городе, а потому – тоже русская.

Еще я познакомился как-то на Елисейских полях с одной пожилой дамой швейцаркой по паспорту и полькой по национальности а по призванию - борца за мир во всем мире, бредившей идеей собрать министров обороны ведущих стран и учредить единое командование под своим началом. Кстати, она прекрасно говорила по-русски. Сначала я принял ее за сумасшедшую или за проходимку, особенно потому, как она каждый раз пыталась выклянчить у меня сотню-другую франков на расходы, или выпытывала у меня номер телефона или электронной почты Ельцина, с которым она, по ее словам, должна была кровь из носу связаться. Но позднее, я несколько переменил свою точку зрения, после того как она в деталях описывала мне приемы в русском посольстве в Париже, обстановку на девятом этаже ГЗ МГУ, куда ее тоже занесло каким-то ветром. Она любила русских за их широту натуры, особенно за банкеты и приемы, которые они закатывали для европейской публики. Единственный, кого она, пожалуй, не любила, из русских - Собчак, который, не пожелал с ней встретиться во время ее визита в Питер. Она жаловалась: “Я просила парижского мэра выделить мне, как видному борцу за мир, квартиру в Париже, а он все тянет. А Собчаку, этому бандиту, дал сразу”. Закончились же наши редкие встречи в парижских кафе с началом войны на Балканах, когда французские газеты запестрели заголовками: “Ла герр! Ла герр!” (“Война! Война!), в которые для французов еще с конца прошлого века надежда наполовину перемешана со страхом. Мне запомнились ее слова, не знаю, кто в ней говорил - гражданка вольнолюбивой Швейцарии, в малейшем движении воздуха улавливающая угрозу своим сбережениям, или славянка, но уж меньше всего защитница мира: “Россия должна объединиться с Китаем и проучить НАТО”.

Захаживал я и в Лувр, особенно в залы древностей, куда французы со скрупулезностью старых барахольщиков натащили к себе немало из того, что в процессах бесчисленных войн им удавалось упереть у других народов. Особенно запомнился макет центральной площади Вавилона, располагавшейся, как видно, аккурат под известной башней, которую Татлин модернизировал под здание Третьего Интернационала. Какие-то лавки, ларьки, киоски, точно крысиные ходы источили ее всю. Еще тогда меня посетила мысль, что гибель этой самой башни, скорее, не результат деятельности некоего Б-га (а сама башня вовсе не была монументом атеизма, а посвящена, насколько я помню, верховному божеству вавилонян: Мардуку), но именно от избытка торговли. И, когда она, наконец, рухнула, думаю, эти все торговцы даже не успели забрать из лавок свой товар.

Местное руководство любит прогуливаться здесь без охраны по ялтинской набережной. Иногда даже можно встретить Грача (ты, думаю, уже знаешь, кто это) и даже под ручку с Президентом Украины. Так вот, однажды Грач решил тут заглянуть в одно кафе и ему, очевидно, оценив его солидность, предложили в дополнение девушку за 50 “зеленых”. Ну, он, как водится, возмутился, то ли нахальством предлагающих, то ли дороговизной. Но ведь можно было поторговаться. Даже в Москве где-нибудь на Манежной за такие деньги можно заарканить целую ватагу молодняка, прибывшего в первопрестольную на заработки из какой-нибудь Твери. Но можно взглянуть на вопрос и в другой плоскости: лидер нации не узнан своим народом, как Гарун аль Рашид. Однако могут быть и рациональные объяснение: отвратительное качество местного телевещания и прессы. Полноте, уж коли вы, Леонид Иванович, мечтаете превратить Крым в туристскую Мекку, то, во всяком случае, должны быть готовы к тому, что он станет и Меккой секс-туризма, вместо того, чтобы ханжески осуждать несчастных девушек. Или помочь если не деньгами, то делом, организовав для девушек, скажем, что-нибудь наподобие курсов повышения квалификации. И обрядить в национальную одежду “крымчан (должна же быть и такая, раз крымчане признаны отдельной нацией). Ты знаешь, национальный колорит в секс-индустрии – великая вещь.

Но чего же ты хотел? Ведь это и есть демократия. Все, к чему она прикасается, она превращает в отхожее место. И перерабатывает его содержимое, упаковывая в красивые пузырьки и коробочки, с красивыми этикетками, продавая и перепродавая многократно. Ведь республика по сути - res publica – “публичная вещь”. Она все, все что ни попадя, превращает в “сподручные” вещи, в товар, в “ценности” и выводит их на панель, на рыночную площадь с целью конечной оценки. Увы, увы, она не различает подлинников от подделок, фальшивок. Чтобы убедиться в этом, не надо ходить далее местной набережной: здесь особой популярностью пользуется фотография в костюмах прошлого, французских куртизанов и куртизанток, усыпанных мишурными блестками.

Ялта, моя бедная Ялта.…Твои наряды, твои роскошные наряды, поизносились, твои жемчуга потускнели, твои дщери вышли на панель, твой народ переквалифицируется в клоунов, живущих потехой приезжих, твои фасады требуют обновления, твои источники замутились, твой воздух потерял прозрачность, твоя почва убывает в плодородии, твои виноградные лозы иссыхают, твои вина почти сплошь фальсифицированы – чистая марганцовка, в твоих лесах уже почти не живет ничего живого, кроме разве что одичавшего человека, твое море отравляется отходами жизнедеятельности, в твоих некогда прекрасных парках и дворцах поселилась мерзость запустения, ты незаметно для себя иззахолустела, твою душу разъедает ржа алчности и стяжания, и тот статус, на который ты пока можешь с уверенностью претендовать – нет, не всемирной здравницы, не курорта мирового значения, а общеукраинского отхожего места. Или, при более благоприятном раскладе, иллюзорную столицу некоего химерического ГУАМА, ГУУАМа или ГУУУААМБРа (где третье У, надо думать, Уругвай, а второе А – Антарктида. Кстати, любопытная деталь: по моим наблюдениям, последний саммит ГУУАМА охранял с моря, очевидно, из-за отсутствия боевых кораблей, взвод боевых дельфинов). Как же так? Как такое могло получиться? И еще только две вещи остались здесь как прежде, точнее, две линии, две смыкающиеся линии: линия горизонта на юге, линия гор на севере, западе, и востоке.

Но я знаю, как все еще можно исправить, как вдохнуть новую жизнь в этот город, как начать все сначала и притом не с нуля. Точнее, у меня созрел план: обустроить здесь, на ЮБК, пусть “промежуточную”, пусть “временную” столицу нового государства, которое, уверен, сложится на обломках всех этих “самостийных” и “незалежных” “новоделов”, дворцов и храмов по наружному облику, а по сути – саманных домиков.

Может, как-нибудь я посвящу тебя в мистерию смены столиц Руси-России и со своими расчетами, связанными с этим. Скажу, в этом была определенная закономерность, почему вдруг русские правители, в предвидении смуты, снимались с насиженного места и устраивали новую столицу в новом месте, резко меняя направление развития страны. Так было, когда Андрей Боголюбский “внезапно” ушел из Киева на северо-восток, устроил новый, “временный”, “промежуточный” стольный град во Владимире-на-Клязьме. Так было с Иваном Калитой, переместившим центр нового государства в Москву. Так было и с Иваном Грозным, который, предвидя надвигающуюся смуту, бежал из внезапно ставшей чужой и неуютной Москвы в Александровскую Слободу, сделав ее временной столицей, и с Петром Великим, завершителем революции, начатой Грозным, в конце концов, обосновавшимся на брегах Невы, у выхода в Балтику. И только большевики, возможно, от недостатка фантазии, а, скорее всего, понимая, что “окно в Европу” с внешней стороны для них прочно задвигается железными ставнями, вернулись назад, на ту же “блевотину”. Впрочем, наверное, и они внезапно поняли тот простой факт (еще более очевидный теперь), что Западу Россия не нужна, даже по частям, и что он вполне удовлетворится сооружением санитарного кордона или незримой стены, наподобие китайской или берлинской по всему периметру ее восточной границы, как можно дальше на восток от линии Кёрзона. И будет посылать отряды a la Nikita с вполне невыполнимой миссией - усмирять местных князьков, улаживать конфликты, возникающие между каким-нибудь Казанским Ханством и Волжско-Уральским Каганатом, охранять ветки газо и нефтепроводов, караваны с залежалым товаром, призванным приобщить диких варваров к благам цивилизации, попутно выхватывая новых рабов в глухих местах Дикого поля. И, может, только время от времени призывать русских класть свои животы за европейских “други своя”, когда те в очередной раз что-нибудь не поделят между собой.

Исследователи творчества Чехова не так давно с достоверностью установили, где это писатель мог подслушать исступленный крик из “Трех сестер” (написанных опять же здесь, в Ялте, и столетие которых скоро будут отмечать): “В Москву! В Москву! В Москву!”. Здесь, в Ялте, на местном кладбище. Действительно, где же еще? Где, как не на кладбище можно услышать этот иступленный вопль отчаявшегося создания, звучащий подобно стуку комьев земли о крышку гроба? Армия уходит. Жизнь кончается. Куда еще податься человеку? Но был и другой клич, клич надежды, определявший движение России в течение последних нескольких столетий: “Туда, на Юг! На Юг! К теплым морям и океанам! К святым для каждого русского местам!”. Этот призывный клич был внятен и Ивану Грозному, и продолжателю его дела Петру Великому, и Екатерине Великой и трем Александрам, и обоим Николаям и проч. и проч. и проч. Как, впрочем, тому же Чехову.

Только не подумай, будто бы я хочу присвоить себе авторский права на эту идею. До меня она посещала еще хотя бы Юрия Крижанича. Этот ушлый хорват, проживший двадцать лет в Московии и досконально ее изучивший, со всеми ее достоинствами и “вывихами” (главнейший из которых он обозначил как “чужебесие” - бездумную тягу ко всему иностранному) предлагал перенести новую русскую столицу в Крым еще в 17 веке (т. е. до присоединения Крыма к России). Куда именно? Не иначе как сюда, на ЮБК. Куда ж еще? Что еще могло напомнить милый сердцу любого хорвата Дубровник, из древнего монастыря которого, кстати говоря, и вышел весь панславизм. Да и многие русские славянофилы, которых положение вроде бы обязывало любить Москву, предпочитали Крым. И Иван Аксаков, подобно твоему покорному слуге, писавший “Письма из Крыма”. И Константин Леонтьев, кстати, отправленный в период Крымской войны с университетской скамьи военврачом в Керчь. Или Николай Данилевский, бывший, насколько я помню, в свое время директором Никитского Ботанического сада. Он и похоронен здесь, в Крыму, в Мшатке, близ Фороса. Уж эти то двое последних уже тогда много что поняли относительно взаимоотношений России и Запада. А еще они, пусть интуитивно, чувствовали, что именно здесь следует искать истоки Руси-России.

Но если отбросить всю эту шелуху панславизма и славянофильства, это можно сделать, а потому это нужно сделать. Пока еще не поздно. Пока все не рухнуло в одночасье и не погребло под своими обломками. И не надо здесь ничего лишнего. Не надо ни холодных помпезных храмов, что слишком уж смахивают на вавилонскую башню, ни церквей на местах языческих капищ, ни кольцевых автодорог, что усыхают ежегодно на десяток сантиметров, всех этих памятников московской строительной mania grandiosa, ни “раззолоченных, подобно идолам” (Шекспир), кремлей, за зубцами которых, ты знаешь это лучше меня, много всякого разного умышлялось и злоумышлялось. В принципе, здесь есть все, что надо для жизни. Даже кое-что лишнее. Слишком много людей. Слишком много безвкусной аляповатой архитектуры – безликих памятников последней полусотни лет. Слишком много машин. Кстати, могу тебе пролить свет на загадку, чем они тут заправляются. Оказывается, как я недавно выяснил, в Крыму есть одна специфика в сравнении с материком. На полуострове бензин разбавляют газолином, который здесь же и производят. Вот только откуда такой запах? Может, это нафталин, который здесь также добавляют в бензин. Наверное, отсюда и страсть всех здесь кому не лень тормозить машины с российскими номерами на предмет проверки СО: все-таки интересно ведь.

Зато здесь есть отличные дворцы. Не уверен, смогли бы русские цари жить в нынешнем Кремле. Во-первых, российские самодержцы были приучены к скромности и аскетизму. Это можно видеть и по царским дворцам ЮБК: Масандровскому дворцу Александра III (он и умер в Ялте), Ливадийскому - Николая II. А главное, они предпочитали оригиналы копиям, подделкам. Что тут, конечно, потребуется - расширить дороги. Или проложить новую через айпетринское плато. Пробуравить горы, устроив пункты оперативного управления войсками. Возможно, построить несколько новых аэродромов. Повесить спутники для постоянной связи со страной. Да, не забыть, прихватить с собой парочку хороших библиотек. А еще, было бы здорово прорыть канал отсюда в Персидский залив, чтобы навсегда покончить с изолированностью Черного моря!

А взамен зубцов Кремля нам будут зубцы Ай-Петри. На западе же нашим Дефансом будет служить Севастополь, с востока же нас прикроют седые крепости Судака и Феодосии. А еще здесь так много сортиров, где так классно мочить и мочиться.

Тебе, наверное, кажется все это нереальным, фантастичным, утопичным. Во всяком случае, несвоевременным. А главное, нужно сперва понять, для чего затевать все это. Вовсе не для того, чтобы предаваться “идиотизму” курортной жизни, с мокрыми, как будто облизанными толпами, ищущими, чем себя занять. Нет, с тем, чтобы встречать рассвет в горах, принимать ежедневное крещение в море, а по ночам припадать к объективам телескопов, наблюдая за звездами. И чтобы в здешнем благотворном климате в конце концов исцелить раны последних нескольких веков русской истории, чтобы выпрямить взор, устремляя его за горизонт, распрямить осанку, искривленную веками раболепия и пресмыкательства, равняясь на линию Крымских гор, просветлить душу, обращая взгляд к солнцу, забыть все неудачи и поражения. И начать отсюда новый отсчет истории Руси-России.

Но мне почему-то кажется, что именно так и будет. Будет здесь и свой Париж, я тебе обещаю:

Я знаю, я когда-нибудь увижу,

Пусть чуточку оттеплеет Земля:

В Крыму деревню нарекут Парижем,

Сам Крым же – Елисейские поля.

Переслал И. Косич

Ялта-Севастополь-Москва, 30 марта – 30 июля 2001

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Hosted by uCoz