Крым. Осень на мысе Фиолент.

ПИСЬМА ИЗ КРЫМА.

 

Письмо первое. Открывающее.

Печальный полуостров.

Вместо предисловия.

С недавних пор с моим компьютером творится что-то странное. Открывая свой электронный почтовый ящик, я время от времени обнаруживаю там письма без имени автора и без обратного адреса. Но почему-то я уверен, что это не спам*. Что эти письма адресованы именно мне. На чем основывается моя уверенность? На той интимной интонации, какой пронизаны эти письма, на их искренности, которую невозможно имитировать. А главное, он хорошо изучил меня, этот неизвестный автор. Он метит в самое мое уязвимое место – КРЫМ. Едва только помянешь это слово, и к горлу подкатывает ком, а в памяти выплывают подернутые туманной пеленой образы. Эти письма – они доводят меня до безумия, до бешенства. Случается, вскакиваешь посреди ночи и, обгрызая в кровь ногти и искуривая все наличные сигареты, до утра испещряешь бумагу неровными строчками. Что-то вроде:

Я вижу берег отдаленный,

Земли полуденной волшебные края;

С волненьем и тоской туда стремлюся я,

Воспоминаньем упоенный…

И только к утру понимаешь, что эти строки написаны до тебя.

В конце концов, кто он такой, чтобы сыпать соль на успевшие уже затянуться раны? Голос из прошлого? Пророк? Посланник будущего? Компьютерный вирус? Отбившийся от части солдат незримой армии, пытающийся дозваться своих? Мой виртуальный двойник, пользующий мой компьютер в мое отсутствие? Что ему надо от меня? И откуда у него это дурацкое обращение: “дорогой друг”? Я перечислил в памяти всех своих друзей, но такого, клянусь, среди них нет. Молод он или стар? Гражданин России или Украины? Москвич или крымчанин? Честно признаюсь, у меня нет ответов.

Не знаю также, сколько продлится эта странная “переписка”. В любое время она может также внезапно прекратиться, как началась. Ведь я даже не могу послать ему ответное письмо, чтобы спросить его о чем-либо. Например, кто он? Чего добивается, забрасывая меня письмами? Или, лучше, попросить его успокоиться, все забыть, замолчать, наконец. И, тем не менее, здесь я оставляю все как есть. Я не поменял ни единого слова, ни последней запятой. Хотя его суждения кажутся мне подчас субъективными, несвоевременными, парадоксальными. Единственное, что я сделал, это попытался внести некоторый порядок в поток его мысли, разбив эти письма на разделы и добавив собственные названия подзаголовков. Название, которое же я выбрал для них, просто и непритязательно: “Письма из Крыма”.

*специальный термин, означающий массовую рассылку каких-либо материалов по многим электронным адресам.

 

Третья столица

Дорогой друг.

Вот и снова я в Крыму, в Ялте. Должен тебе признаться, у меня инстинкт, как у перелетных птиц. Лишь только погода начинает поворачивать на зиму, во мне просыпается какая-то неизъяснимая тяга. На Юг, в Крым, в Ялту. Наверно, это отголосок раннего детства, когда мои родители “забрасывали” меня в Ялту, на попечение моих деда с бабкой. Здесь, случалось, я проводил зиму. Помню, как встречали Новый год, как наряжали елку. Какой это был год? 63? 64? 65?. А потом, ближе к лету, меня везли в Москву, к другим моим деду с бабкой. С тех пор эти два города, Москва и Ялта, связаны в моем сознании какой-то нерасторжимой связью. Когда я пытаюсь подобрать эпитеты к “Ялте”, в голову приходят: “божественная”, “блистательная”, “белая”: белые здания дворцов, белые корпуса санаториев, белые пароходы у причала, белый маяк у входа в порт, белые чайки в небе. Но и с детства у меня не возникало вопроса, почему Москва “белокаменная”? Помню, поезд въезжает в черту города, и как словно из-под земли вырастают огромные, до небес, белые дома. Совсем не такие, как в Ялте. И из неспешной сутолоки курортной Ялты ты сразу окунаешься в деловую суету “имперской” столицы, которая, сказать по правде, долгое время ассоциировалась у меня с вокзалом (как, впрочем, и столица Крыма). Во “вторую” же столицу я попал значительно позже, уже в зрелые годы, и она, тронутая постперестроечной разрухой, оставила меня равнодушным. Кончался же этот “тур” знойным и пыльным Северным Кавказом, где мы тогда обретались. Там тоже были горы и море, только гораздо дальше, почти что вне пределов моей досягаемости…

По сути, Ялта, я имею ввиду Большую Ялту, протянувшуюся на семь с лишним десятков километров вдоль черноморского побережья от Артека до Фороса, еще с конца позапрошлого века была не чем иным, как негласной, тайной “третьей столицей” империи, и изо всех трех, наверное, самой прекрасной. Быть может, не такой грандиозной и чинной, как “первопрестольная”, и не такой внутренне упорядоченной, “логичной”, как “град Петров”, но все же не менее “имперской” и при этом такой несуетной, уютной и знакомой до мельчайших деталей, до запахов. А потому мое сердце навсегда осталось здесь, в Ялте. С тех пор я кое-что повидал на своем веку, но до сих пор по неистребимой детской наивности считаю Ялту лучшим городом на земле.

Я помню Ялту и в 60-е годы, и в 70-е, и в 80-е, когда, пока были живы бабушка и дедушка, я почти каждый год проводил здесь по несколько месяцев. Помню Ялту и Крым в начале 90-х, когда приезжал сюда на научные конференции, полных неясных надежд и смутных предчувствий. Наконец, я помню Крым и Ялту после августа 98-го, когда “ застрял” здесь на несколько месяцев в связи с российским дефолтом перед тем, как уехать за границу: несколько растерянных, недоуменных, застывших в ожидании: что же будет? Но таких, как сейчас, я не видел Ялту и Крым никогда.

Вспоминаю пеструю толпу, прогуливающуюся по ялтинской набережной (а кто не бывал здесь хотя бы раз?). При определенной подготовке можно было с большой долей вероятности определить, откуда приехал человек. Вот чинная и самодостаточная, одетая по последней моде, прогуливается московская публика. Вот слегка задумчивый и чопорный питерец. А это веселые и шумливые – жители Украины: харьковчане, днепропетровцы, киевляне. А этот суетливый, с характерной скороговоркой на устах – одессит. А вот жители кавказских республик активно проявляет себя, пытаясь привлечь внимание девушек. Но и на фоне этой пестрой толпы ялтинец, житель южнобережья, узнавался без труда: по аристократической бледности кожи, твердой походке, высоко поднятой голове.

Сейчас также без труда можно отличить жителя Южного Берега Крыма от остальной толпы. По блуждающему, вечно озабоченному взгляду. По обветренному, сожженному солнцем, со следами непонятного происхождения пятен, лицу. По тому, как он кутается можно подумать, что ему всегда зябко. Словно утомленные солнцем и морем, они стараются никогда не смотреть ни на солнце, ни на море, ни на горы. И единственный вопрос, читающийся в их глазах, от которого зависит жизнь и смерть: “Приедут отдыхающие, или нет?”. И если приедут, значит, они спасены еще на какое-то время. Да, ялтинцы, или, по научному, обитатели “Крымского Субсредиземноморья”, я знавал вас в лучшие для вас времена! Что вы избрали в качестве города-побратима американскую Санта-Барбару (а ведь могли и Твин Пикс), увы, не принесло вам счастья. И глядя в эти печальные, со следами тяжких жизненных баталий лица, потухшие, вечно озабоченные, глаза, я уже почти готов поверить, что жить у “самого синего моря” - тяжкое бремя, где каждый прожитый год надо засчитывать минимум за два. Но меня не так легко обмануть. Я не слишком склонен “западать” на заранее срежиссированные и отрепетированные спектакли типа: “Мы сами люди местные…”

А потому хватит о людях. Они вовсе не так интересны. Я лучше поведаю тебе о животных, собаках и кошках Южного Берега Крыма. Они – как люди. Но в качестве индикаторов они надежней людей (не зря именно животных используют для раннего оповещения приближении землетрясения, извержения вулкана и иного природного катаклизма). К тому же они, в отличие от людей, неспособны обманывать. Иногда я останавливаюсь в каком ни будь уличном кафе чтобы перекусить. И тут же являются 1-2 представителей “братьев меньших”. Часто они даже “работают” на пару: собака и кошка. Они садятся напротив и долгим неотрывным взглядом наблюдают, как ты с упоением уплетаешь шашлык. И от этого их взгляда кусок не лезет в горло. Если бы ты видел, с какой жадностью, обдирая тебе руки, они выхватывают куски, как они едят все подряд: хлеб, картошку, ты бы понял – это не от хорошей жизни.

О, печальные и пугливые собаки и кошки Южного Берега Крыма! Все вы, я знаю, родились в недавние годы. И вы не можете знать никакой другой жизни. Но в ваших глазах я вижу столько тоски и грусти, что сразу становится ясно: вы понимаете, чего лишились. В той, другой жизни, у каждого из вас был бы хозяин, который бы заботился о вас, кормил вкусной пищей. На худой конец вы могли бы жить от щедрот какого-нибудь санатория или дома отдыха. Но ныне санатории и дома отдыха приватизированы” отъевшимися за последние годы крысами и туда - попробуй, сунься. Все, что вы имеете в этой жизни – это быть предоставленными самим себе, право самим отвоевывать кусок и место под солнцем. По вашим оцарапанным, помятым мордочкам и потрепанным хвостам я вижу, как вам не сладко. Вы – сирые, вы – лишенцы. Вы осиротели еще до того, как появились на свет. Но в ваших глазах я вижу больше смысла, чем у некоторых людей. Ибо вы хотя бы понимаете, чего лишились.

И таким же, брошенным, осиротевшим видится мне сам Крым. Наверное, подобным увидел его Гомер глазами Одиссея три тысячи лет тому, когда писал о “киммериян печальной области”. Словно здесь еще в те времена сформировалось какое-то неизвестное метеорологам облако грусти и печали, которое периодически оседает на полуостров, окутывая его мраком и туманом. Так за последние лет 150 уже бывало минимум раза три: после Крымской войны в19 веке, Гражданской войны и Второй Мировой в веке 20…

И какая-то неизъяснимая, почти звериная тоска заползает в меня. И глаза мои переполняются слезами. Я брожу как призрак по полуосвещенным улицам Южного Берега Крыма (а темнеет здесь сейчас рано, вдобавок, по вечерам часто отключают свет) и натыкаюсь на людей, на фонари, на деревья, на изгороди. А порой под вечер сердце начинает стучать не в такт. Так бывает, когда тахикардию сменяет брадикардия. Как если бы кто-то засел изнутри и исступленно колотит кувалдой по перегородкам, корежа “клапана”. Три быстрых удара, три медленных, три быстрых. Будто кто-то подает сигналы SOS.

 

Курск – это в Крыму.

И я понимаю, что это продолжают поступать сигналы с затонувшего “Курска”. Они идут до сих пор. Телами моряков, предсмертными записками, похоронными церемониями. Не так давно, в ноябре, в Севастополе хоронили мичмана Михаила Бочкова, одного из 12 поднятых со дна моряков “Курска”. Всего же на “Курске” было 14 севастопольцев, крымчан. И еще двенадцать из них до сих пор лежат на дне Баренцева моря. Вдумайся, каждый восьмой на “Курске” был отсюда. По справедливости подлодку следовало бы назвать “Севастополь”. Или, лучше, “Крым”. (Признаюсь, я ни раньше, ни сейчас не понимал отношение Севастополя и Крыма. Как если бы полуостров был гигантским пирогом, от которого любой, кто попроворней, мог отхватить понравившийся кусок. Будто снаряды, предназначенные для Севастополя, не отзывались эхом в Евпатории, в Бахчисарае, в Симферополе). Но если “Курск” в Крыму, а Курск - в России, значит и Крым – в России.

Да, кто бы чего ни хотел, Крым – это Россия. Все еще Россия. До сих пор Россия. Пока еще Россия. Нет, не лови меня на слове. Когда я говорю “Россия” я вовсе не имею ввиду то государственное образование, которое называется сейчас этим именем. Я о той России, которая существовала от века. Или не существовала еще никогда. А Крым, который с большой высоты, кажется гигантской, несколько асимметричной камбалой - калканом, которую промышляют здесь же, у крымских побережий, пытающимся уплыть в море, но зацепившийся хвостом за материк, Крым – это Россия в миниатюре. Такой же неустроенный. С теми же, уходящими вглубь веков, проблемами. Как если бы Бог, Природа или История (а, может, все три вместе) решили создать здесь испытательный полигон для неких своих непонятных для смертных экспериментов. Соприкосновения различных стихий. Соприкосновения различных народов. Соприкосновения различных культур. Вспоминается строчка поэтического первооткрывателя Крыма Семена Боброва, как нельзя лучше подходящая для характеристики полуострова: “Все, - все здесь в тесном месте сжато!”. Именно, сжато. Пространство и время. Времена и эпохи. События и судьбы людей. Даже климат здесь по своим контрастам сходен с российским. Только все гораздо концентрированней. Кинематографисты, например, утверждают, что в Крыму можно снимать все климатические зоны: Северный полюс и тундру, тайгу, пустыню и тропики. Здесь можно собирать грибы – рыжики и маслята – или (в зависимости от сезона) мчать на горных лыжах со склона, среди привычных березок на Ай-Петри, климат которого близок средней полосе России, Смоленску или Тамбову, а уже через каких-нибудь полчаса принимать солнечные и морские ванны (круглогодично) под пальмами на пляже в “ослепительном, сверкающем” Мисхоре. Если же соединить Москву, Питер и Южный берег прямыми, то получится некий треугольник (где несколько в стороне останется Киев), магический смысл которого в том, что именно в этом пространстве разыгрывалась основная мистерия Руси-России. И мой не знающий покоя ум уже подсказывает первый перевод столь не по-русски звучащего названия “Крым”: “реторта”, или, еще более по-русски, “колба”. И в этой колбе происходят некие таинственные превращения, конечный смысл которых неведом как для тех, кто всецело погружен в них, так и для посторонних наблюдателей.

Но моя мысль неуклонно возвращается к “Курску”, который отныне прочно ассоциируется у меня с Крымом. И мне уже мнится – это не “Курск”, а Крым лежит на дне непривычно холодного моря и подает сигналы о помощи. Но, оглядываясь вокруг, я осознаю, что воспринимать эти сигналы, по-видимому, могу только я. И я понимаю, в чем тут дело. Нет, не в специальной дорогостоящей аппаратуре. Дело в особой душевно-духовной настройке, которой, очевидно, лишены те, кто приехал сюда, будучи рожденными в другом месте, равно как и те, кто родился здесь и провел большую часть жизни (так, Пифагор полагал, что космос, подобно музыкальному инструменты, издает звуки; но мы их не слышим, поскольку к ним привыкли. Так же и живущие у водопада не слышат его звуков. Или обитающие на склонах вулкана со временем перестают замечать его нарастающий рокот). И я понял, в чем дело. Точнее, вспомнил, что бывал здесь еще до своего рождения. Здесь нет никакой мистики. Просто моя мать приезжала сюда, уже нося меня под сердцем. И я мог слышать шум прибоя, гудки пароходов, крики птиц, вдыхать этот одуряющий воздух Южнобережья. И именно потому, наверное, могу распознавать сигналы, неуловимые для других.

И мне, наконец, открывается смысл смерти. Ибо всякая смерть – не случайна. Она не может не иметь особый смысл. И никакая самая щедрая материальная компенсация, никакая мемориальная доска, никакой памятник, никакой установленный церемониал неспособен избыть непреложность смерти. Если только она не несет в себе новое начало, новое рождение. Рождение новой России. И мне уже кажется, что внутри меня стучит не сердце, а пульсирует огромная матка, разбухшая под натиском новой жизни. Но все, что я могу родить – это только слова, которые выплескиваются из меня помимо моей воли. Но слова сплетаются в строчки и получаются стихи. Как, например, эти строки о мальчике, которого его мать видела новым Александром, строителем Великой Империи.

Мать сына растила, чтоб шел по стопам Чингисхана,

Ночами на картах сражений гадая,

В ребячьих проказах черты различая

То Цезаря, то Александра….

И у них, как и у Чингисхана с его матерью, была мечта – увидеть “последнее море”. Но, пока он рос, империя распалась, женщины перестали рожать. И он просит прощения у матери:

За роскошь чужих городов…

За слезы без'утешных вдов…

И так ли уж важно, что явилось первопричиной катастрофы:

Империи треснувший щит,

Открывший врата униженью?

Позорная робость мужчин,

Оставивших строй до сраженья?

Но однажды он слышит нечто, чего не слышат другие и что дает ему надежду: еще не все потеряно, еще есть шанс:

Я слышал, пусть тайный,

Пусть робкий,

Рождения нового крик

Из недр сокрушенной подлодки.

А значит, что мы не умрем,

Что даже средь глада и мора

Мы все же однажды дойдем,

Дойдем до последнего моря…

Мы еще наверстаем!

 

 

Крым, Ялта. 23.11.00

Переслал И. Косич

Hosted by uCoz